Сегодня г.
OpenSea
Связаться с нами: +20 127 358 4107

13. Глава тринадцатая

ПО ТУ СТОРОНУ БАРЬЕРА

В большинстве случаев( 32 ) мы ныряли, преследуя специальные цели: осмотр затонувших судов, разминирование, физиологические эксперименты. Однако иногда нам удавалось вырвать часок на то, чтобы просто побродить под водой, полюбоваться переливами света и игрой красок, послушать причудливые подводные звуки и насладиться ласковым прикосновением воды. Вот тогда-то мы оказывались в состоянии по-настоящему оценить все преимущества, связанные с возможностью преодолеть барьер между двумя стихиями, тончайший молекулярный слой, который является, по существу, подлинной стеной. В самом деле, сколько труда стоило человеку одолеть эту преграду! А посмотрите на рыб! Будучи извлечены из привычной среды, они своими широко раскрытыми ртами красноречиво говорят нам о взаимном отчуждении воды и воздуха.

Одним из величайших наслаждений, связанных с купанием в море, является – о чем многие, вероятно, и не задумывались – то, что вода освобождает нас от повседневного бремени земного тяготения. Люди и другие позвоночные, живущие на земле, тратят немало энергии на постоянное поддержание своего тела в соответствующем положении. Море снимает с вас эту обузу. Воздух в ваших легких обеспечивает вам плавучесть, и с ваших членов сваливается огромная тяжесть; вы отдыхаете так, как не отдохнете ни в какой постели.

Широко распространено мнение, будто толстые люди держатся на воде лучше, чем худые. В самом деле, жировой слой весит несколько меньше, чем мышечная ткань, однако наблюдения, проведенные нами над худыми и полными людьми, показали, что вторые далеко не всегда обладают лучшей плавучестью. Очевидно, дело тут в том, что у толстых людей обычно меньше объем легких. Интересно, что новичку привешивают на пояс больший балласт, чем опытному ныряльщику с тем же "водоизмещением". Новичок, взволнованный и побаивающийся, невольно набирает в легкие лишний воздух, который и приходится уравновешивать дополнительным балластом. После нескольких погружений он привыкает дышать нормально и обнаруживает, что перегружен. Он начинает постигать, как важно уметь использовать вес воздуха в легких, регулируя собственное дыхание, что фактически позволяет ему изменять свое "водоизмещение" на величину от шести до двенадцати фунтов.

В мире, где отсутствует вес, ныряльщику приходится привыкать к необычному поведению неодушевленных предметов. Если у него сломался молоток, то металлическая часть уходит вниз, а ручка всплывает вверх. Весь подводный инструмент необходимо соответственно уравновешивать, чтобы он не улетел в каком-нибудь направлении. К ножам приделывают пробковые ручки. Кинокамера весом в семьдесят фунтов имеет достаточно воздуха в кожухе для того, чтобы стать невесомой. Инструмент надо балансировать особенно тщательно, потому что достаточно малейшего "довеска", чтобы нарушить собственное равновесие ныряльщика. В начале погружения сжатый воздух в одном баллоне акваланга весит три фунта. По мере его потребления ныряльщик с каждым вдохом весит все меньше. В конце концов баллон приобретает подъемную силу в три фунта. При правильном расчете ныряльщик уходит под воду несколько перегруженным, что вполне логично, поскольку ему нужно опускаться вниз. К концу он уже немного недогружен – опять вполне естественно, так как ему надо всплыть.

Перед погружением с кинокамерой я похож на вьючное животное, когда ковыляю в воду с сорокапятифунтовым аквалангом на спине и четырехфунтовым свинцовым грузилом на поясе, плюс вес ножа, часов, глубиномера, компаса, да еще иногда и четырехфутовой "акульей дубинки", висящей на ремне на кисти руки. Какое облегчение переложить все это бремя на море! Затем мне подают сверху семидесятифунтовую кинокамеру "Батиграф", и вместе со всем снаряжением мой вес составляет двести шестьдесят четыре фунта. В воде же я вешу фактически лишь около фунта – намеренная перегрузка – и плыву вниз головой, ощущая удивительную легкость в теле.

Итак, вес уничтожен, но остается еще инерция. Требуется несколько сильных толчков ластами, чтобы привести всю махину в движение; зато потом я скольжу уже с разгона. Было бы неразумно, даже опасно, если бы столь плохо приспособленное к подводному движению существо, как человек, вздумало попытаться плыть быстро под мощным слоем воды. Лучше предоставить морской стихии самой определять твою скорость и плавно, спокойно скользить вперед в полной гармонии с окружающей средой.

По мере погружения быстро и равномерно нарастает давление. С каждым метром оно увеличивается примерно на сто граммов на квадратный сантиметр поверхности тела. Единственная субъективная реакция организма на это явление – "закладывание ушей", которое можно преодолеть глотанием. Человеческая ткань почти не поддается сжатию. Мы плавали без скафандра при таком давлении, которое раздавило бы корпус подводной лодки, потому что она не обладает необходимым контрдавлением изнутри.

На суше на человека со всех сторон давит воздух, но он этого даже не замечает. В морской воде атмосферное давление удваивается на глубине тридцати трех футов. На глубине шестидесяти шести футов давление равно уже трем атмосферам, на глубине девяносто девяти – четырем атмосферам, и так далее, возрастая кратно тридцати трем футам.

На глубине тридцати тысяч футов, где давление достигает почти тонны на каждый квадратный сантиметр, в океане обитают живые существа( 33 ). Если бы единственной проблемой ныряльщика было давление, то мы могли бы погружаться без скафандра на две тысячи футов и больше. Однако фактический предел значительно меньше из-за косвенных последствий растущего давления. Он определяется тем, что ткани ныряльщика насыщаются громадным количеством газов и оказываются не в состоянии выделять углекислоту.

Замечено, что изменение давления переносится ныряльщиком легче по мере нарастания глубины. Человек, многократно погружающийся на глубину до тридцати трех футов, испытывает утомление и болезненные ощущения, так как подвергается каждый раз двойному давлению на границе первой зоны. Его коллега, опускающийся глубже, не испытывает тех же неудобств, ибо в следующей тридцатитрехфутовой зоне давление увеличивается по сравнению с предыдущей только на одну треть, затем, соответственно, на одну четверть. Между ста тридцатью двумя и ста шестьюдесятью пятью футами вес столба воды возрастает на одну пятую. Мы установили на практике, что если человек физически в состоянии нырять на глубину десяти ярдов, то он с тем же успехом, не опасаясь болезненных последствий, может погружаться до двухсот футов. Критическим слоем является верхняя зона.

Эта же зона наиболее опасна для водолаза. Шлем и верхняя часть резинового костюма заключают в себе большой пузырь воздуха, крайне чувствительный к колебаниям в давлении. Преодолевая роковой слой, водолаз должен особенно тщательно следить за поступлением воздуха во избежание "обжима" и "пузырения". "Пузырение" получается, когда водолаз набирает слишком много воздуха в скафандр. В этом случае рубаха внезапно раздувается и быстро увлекает водолаза на поверхность, грозя вызвать кессонную болезнь. "Обжим" – явление, происходящее, наоборот, от недостаточного контрдавления в шлеме и легких. В этом случае шлем превращается в огромную "банку", вроде тех медицинских банок, которые врачи прописывают при простуде. Мы в Группе подводных изысканий называли "обжим" coup de ventouse (coup – удар, ventouse – медицинская банка). Страшная гибель ожидает водолаза, если в шланге выходит из строя клапан, который призван не пускать воздух в обратную сторону. В подобном случае сосущее действие шланга срывает с тела куски мяса, оставляя лишь голый скелет в резиновом саване( 34 ).

Еще мальчиком, живя в Эльзасе, я прочел чудесную историю о герое, который укрылся от злодеев на дне реки и сидел там, дыша через камышинку. (Этот мотив встречается, по-видимому, в фольклоре всех народов.) Я прикрепил отрезок садового шланга к куску пробки, взял один конец в рот, схватил камень в руки и нырнул в плавательный бассейн. Я не смог сделать ни одного вдоха, бросил и шланг и камень и судорожно рванулся вверх. Недаром мальчишки относятся с недоверием к подобным россказням. Автор той книги, как и другие авторы подводных повестей, сам никогда не пробовал опуститься на дно реки с соломинкой в зубах.

Уже на глубине нескольких футов грудные мышцы оказываются не в состоянии преодолеть давление воды, и вдох не получается. Человек с идеально развитыми легкими может на протяжении нескольких минут вдыхать воздух с поверхности, лежа на глубине шести футов; однако для большинства из нас дыхание оказывается почти непосильным делом уже на однофутовой глубине.

Купальщики любят теплое море; это относится и к ныряльщикам. Увы, по мере погружения приходится поступаться этим удовольствием. В Средиземном море самая теплая вода бывает в августе в поверхностном слое. Поглубже вода оказывается уже более холодной, но остается еще вполне терпимой. В июне и ноябре зона умеренной температуры находится в районе сорока пяти футов. В июле, августе и октябре она опускается до ста двадцати футов. Лучший месяц – сентябрь, когда вода сохраняет приятную теплоту до глубины двухсот футов.

За умеренным слоем следует холодный, с заметным понижением температуры до пятидесяти двух градусов по Фаренгейту. Холодный и теплый слои разделены совершенно четкой границей. Между ними нет никакого перехода. Можно висеть в умеренной зоне и сунуть палец в холодную, чувствуя разницу так же отчетливо, как перед первым купанием в сезоне, когда вы нерешительно пробуете воду большим пальцем ноги. Нелегко собраться с духом и окунуться в холодную ванну. Зато потом, когда кожа уже привыкла к более низкой температуре, приятно думать о предстоящем возвращении через толщу теплой воды. Хитроумные командиры подводных лодок умудряются использовать эту разницу температур. Холодная вода несколько плотнее теплой; соответственно балласт лодки рассчитывается так, чтобы она имела легкую перегрузку для теплого, но недогрузку для холодного слоя. Тогда можно выключить моторы, и лодка будет лежать, как на подушке.

Тот самый мистраль, который подул, когда мы обследовали "Дальтон", познакомил нас с динамикой теплого и холодного слоев. Вода была сравнительно теплой до глубины ста двадцати футов, пока с норднорд-веста не подул штормовой ветер. В первый же день холодная вода поднялась до восьмидесяти футов, назавтра она начиналась уже с сорока. На третий день охлаждение распространилось и на поверхностный слой. Это доказывало, что мистраль не охлаждает верхний слой воды, а отгоняет его так, что на место теплой воды поднимается холодная. Как только ветер стих, теплая вода стала возвращаться, оттесняя прохладную все ниже. Вот почему мы обнаружили ледяную воду в трюмах "Дальтона", хотя кругом было совсем тепло.

В Кассисе мы однажды нырнули в пещеру, которую Тайе назвал пещерой Али-Бабы. В этот день вода была холодной от дна до самой поверхности. Но в пещере на глубине девяноста футов вода была приятно теплой – ветер не смог извлечь ее из грота и отогнать прочь.

Каждому, кто купался в дождь, известно курьезное чувство "сухости" под водой, когда не хочется вылезать из воды, чтобы не "промокнуть". Ныряльщик, смотрящий снизу в сторону поверхности воды в дождь, видит, как ее прокалывают миллионы крохотных пик. Медленное и систематическое смешение пресной воды с соленой создает в море своего рода "марево" – вроде того, какое видно над землей в жару. Мы наблюдали сильнейшее возбуждение среди рыб в прибрежных водах во время ливня. Они буквально сходят с ума. Маленькие рыбешки мечутся во все стороны. Сидячие обитатели дна лезут вверх, срываются и снова лезут, проявляя необычайную энергию. Кефаль и окуни бешено скачут под кипящей от дождя поверхностью моря. Они то и дело становятся торчком, разинув рты, словно глотают пресную воду. В дождливые дни в море царит хмельное веселье.

* * *

Море – настоящий мир безмолвия. Я говорю это с полным убеждением, опираясь на многочисленные наблюдения, хотя знаю, что за последнее время было немало написано о подводных звуках. Записи этих шумов, произведенные с помощью гидрофона, продаются как фонографические курьезы, однако шумы явно преувеличены. Такая запись нисколько не соответствует тому, что слышит под водой человек. В море и в самом деле можно уловить очень интересные звуки, и вода передает их на чрезвычайно большое расстояние, но это шум совсем другого характера.

Подводный звук настолько редкая вещь, что привлекает к себе обостренное внимание. Страх, боль, радость – все эти чувства выражаются обитателями моря беззвучно. Извечный круг жизни и смерти вращается совершенно бесшумно; и только млекопитающие – киты и дельфины – нарушают это безмолвие. Случайный взрыв или шум судовых моторов – проявление деятельности человека – не в состоянии потревожить покой глубин. В этих глухих джунглях шумы, производимые ныряльщиками, раздаются с особой силой: бурлят пузырьки выдыхаемого воздуха, шипит струйка вдыхаемого, гулко отдаются оклики товарищей. Ваш друг может охотиться за пределами видимости, на расстоянии сотен ярдов, однако удар о скалу пролетевшего мимо цели гарпуна донесется до вас совершенно отчетливо, и когда товарищ вернется, вы можете подразнить его, показав на пальцах, сколько у него было промахов.

Чуткое ухо улавливает порой под водой отдаленный скрип, особенно если затаить дыхание. Конечно, гидрофон способен усилить этот слабый звук до грохота, и это может оказаться полезным для научного исследования, но не даст никакого представления о том, что слышит ухо ныряльщика на самом деле. Нам пока не удалось найти удовлетворительного объяснения этих скрипов. Сирийские рыбаки отыскивают отмели для лова, прикладывая ухо к фокусу слуховой раковины, образуемой корпусом лодки. Услышав скрип, они ставят сети. Они уверены, что этот звук каким-то образом издают находящиеся внизу скалы, а скалы – это рыбье "пастбище". Некоторые специалисты по биологии моря склонны считать виновниками этого скрипа креветок, которые скапливаются огромными массами и скрипят в лад своими клешнями. Если посадить креветку в банку, она и в самом деле будет щелкать. Но ведь сирийские рыбаки ловят рыбу, а не креветок. К тому же мы ныряли в районе, где наблюдается скрип, и ни разу не находили ни одной креветки. Кажется, эти звуки становятся интенсивнее, когда море стихает после шторма, однако так бывает не всегда. Чем больше мы изучаем море, тем больше убеждаемся в нежелательности поспешных выводов.

Некоторые рыбы квакают наподобие лягушек. Около Дакара я плавал под водой под громкие звуки такого оркестра. Киты, дельфины, "квакуши" и неизвестные существа, испускающие скрип, – единственные известные нам исключения, нарушающие безмолвие моря.

Во внутреннем ухе рыб имеются слуховые камешки – "отолиты", из которых любители делают ожерелья-амулеты. Однако большинство рыб мало, а то и вовсе не реагируют на звук. Наблюдения показывают, что они гораздо более восприимчивы к колебаниям незвуковой частоты. Вдоль бока рыбы тянется чувствительная полоса, служащая, по существу, шестым органом чувств. Многое говорит за то, что эта боковая линия воспринимает на большом расстоянии колебания воды, скажем, от тел сражающихся морских обитателей. Мы установили, что рыбы не обращают никакого внимания на голос, зато колебания воды от наших ластов ощущаются ими на значительном расстоянии. Подплывая к рыбам, мы двигаем ногами очень тихо; резкое или просто неосторожное движение сразу же разгонит рыб, даже тех, которые скрыты за камнями и не видят нас. Тревога распространяется подобно цепной реакции; достаточно одной рыбке броситься наутек, как паника немедленно передается всем остальным. Далеко за пределами видимости рыбы воспринимают бесшумное предупреждение.

Умение плавать среди рыб, не тревожа их, стало для нас уже второй натурой. Мы научились непринужденно проплывать над ландшафтами, где морские обитатели безмятежно наслаждаются жизнью, воспринимая нас с полным доверием. И вдруг без малейшего повода с нашей стороны, все живое исчезает. Что заставляет сотни рыб бежать мгновенно и бесшумно? Пришедшие издалека колебания воды от тел играющих дельфинов, или где-нибудь в мутной толще охотятся голодные синагриды? Все, что мы знаем, – это то, что беззвучная "сирена" заставила всех, кроме нас, уйти в укрытие.

Мы словно глухие. Все наши чувства уже приспособились к новой среде, но нам недостает шестого чувства, быть может самого главного для подводного обитателя.

Около Дакара я видел, как акулы мирно скользили в окружении сотен соблазнительных краснух, ничуть не потревоженных присутствием хищниц. Я вернулся в лодку, забросил удочку и обрадовался хорошему клеву. Однако каждый раз я вытаскивал из воды лишь половину краснухи. Может быть, бьющаяся на крючке рыба создавала в воде колебания, которые говорили акулам о том, что поблизости есть легкая добыча – попавшее в беду существо? Мы пробовали как-то сзывать акул с помощью динамита. Я сильно сомневаюсь в том, чтобы взрыв был для них чем-либо большим, нежели просто глухим, не заслуживающим внимания шумом, но вибрация воды от бьющейся полуоглушенной рыбы улавливается акулами моментально.

На Лазурном берегу попадаются крутые рифы, уходящие на глубину до двухсот футов. Тот, кто опускается вниз по склону такой скалы, совершает необычную экскурсию, дающую представление о разнообразии подводного мира и о резких контрастах между различными зонами. Альпинисты вроде Марселя Ишака, ходившие вместе с нами по подводным скалам, поражались этим контрастам. При горных восхождениях на суше вы сначала идете милю за милей по предгорьям, затем поднимаетесь сквозь пространную лесную зону до границы леса, далее до снеговой линии, и, наконец, попадаете в область разреженного воздуха. При подводных "нисхождениях" смена зон происходит буквально с непостижимой быстротой. Верхние десять саженей, пронизываемые солнечным светом, населены беспокойными, юркими рыбками. Затем вы попадаете в сумеречную страну с осенним климатом и нездоровой атмосферой, в которой голова становится тяжелой, как у человека, обреченного жить всю жизнь в задымленном индустриальном городе.

Вы скользите вниз по откосу и оглядываетесь назад, на мир, где царит лето. А между тем вы уже попали в холодный слой и совершили скачок в зиму. В глухой темноте вы забываете о солнце. И не только о солнце. Уши больше не регистрируют меняющегося давления, воздух приобретает металлический вкус. Здесь царит сосредоточенный покой. Вместо зеленых мшистых валунов – готический камень, острый, рогатый, колючий. В каждом склепе, под каждой аркой – свой маленький мирок с песчаным бережком и живописными рыбками.

Еще ниже появляются миниатюрные голубые деревца с белыми цветами. Это настоящие кораллы, полудрагоценные Соrаllium rubrum с их удивительным разнообразием хрупких форм. На протяжении столетий на Средиземном море шла промышленная добыча кораллов с помощью своего рода деревянной драги, которая сокрушала эти "деревья", а на поверхность извлекала лишь отдельные веточки. Толстые деревья, росшие не одну сотню лет, теперь уже не существуют. Остались нетронутыми лишь те кораллы, которые обитают глубже двадцати саженей, в укрытых тайниках и гротах, нарастая от свода вниз, наподобие сталактитов. Они доступны только ныряльщикам.

Ныряльщик, попавший в коралловый грот, должен быть готов к тому, что увидит кораллы сквозь обманчивый цветной фильтр моря. Ветви коралла кажутся темно-синими. Они покрыты бледными цветами, которые втягиваются и исчезают, когда их потревожат. Кораллы сейчас вышли из моды, их продают по десяти долларов за фунт.

В зоне кораллов из расщелин в скалах торчат полосатые усики омаров. При приближении руки ныряльщика омары издают скрипучий звук. Скалы покрыты живыми шишками и напоминающими вымя наростами, длинными мясистыми нитями, "чашечками" и "грибами". Тут царят необычные цвета – фиолетовый, темно-синий, желто-зеленый; все краски приглушены сединой.

Но вот мы у основания рифа. Здесь простирается голый и монотонный песок. Здесь проходит граница жизни, за которой уже ничто не растет, никто не движется. Вы плывете автоматически, мозг словно выключается. Лишь где-то на задворках сознания сохраняется извечный инстинкт самосохранения, зовущий вернуться на поверхность. По мере того как вы поднимаетесь, состояние отупения исчезает, а внизу остается обесцвеченная страна, которая еще никому не показала своего подлинного лица.

Рыбы не любят подниматься вверх или спускаться вниз, они предпочитают держаться определенного слоя, словно жители многоэтажного дома. Обитатели первого этажа – губаны, морские судаки и испанские караси – крайне редко поднимаются вверх по лестнице. Камбалы снуют взад и вперед над самым песчаным дном. Синагриды мечутся между скалами с озабоченным и решительным видом. Губаны медлительны и вялы на вид. Испанские караси еще медлительнее. Они висят около скалы и посасывают ее, словно леденец. Выше и в стороне от каменной башни бродят другие рыбы, но и они явно отдают предпочтение определенному слою и редко движутся вверх или вниз. Рыбы стараются избегать усилий, связанных с переменой давления.

Кажется, что рыбы скользят, как заведенные, взад и вперед, покуда их не потревожат. Чем они заняты день-деньской? Большую часть времени просто плавают. Нам редко приходилось видеть рыб за едой. Иногда мы заставали окуня около рифа, объедающим зацепившихся за камень морских ежей. Он методично откусывает хрупкие иглы, выплевывает их и так постепенно добирается до самого тела ежа. Rouquires( 35 ), правда, все время жуют. Они подхватывают со дна невидимые крошки или, встав вертикально вниз головой, взмучивают облачка ила и глотают их. Суетливые кефали снуют по скале, обсасывая водоросли толстыми белыми губами и поедая икринки и споры. Разноцветные караси пасутся сотнями в океанских прериях.

Спугнутые нашим появлением, они укрываются в огромных зеленых облаках и исчезают.

Годами мы старались застать за едой хищников: морского окуня, синагриду, морского угря или мурену, – и ни разу нам это не удалось. Мы знаем только по наблюдениям с поверхности, что хищники едят два раза в день в строго определенные часы. В это время многочисленные стаи килек, сардин или рыбы-иглы подвергаются страшным атакам снизу. Море вскипает, в воздухе сверкают спасающиеся бегством серебристые рыбешки. Морские птицы тоже включаются в это избиение: камнем падают вниз и гордо взлетают с трепещущей добычей в клювах. Стоит, однако, нам нырнуть в это время, и пиршество прекращается. Мы видим, как внизу рыщут здоровенные налетчики, выжидая, когда мы удалимся. Рыбья мелочь получает передышку: хищники почему-то не хотят есть в нашем присутствии.

Налет хищников длится обычно около получаса, затем наступает перемирие, все стихает, и они мирно плывут рядом с теми, кому предстоит быть съеденными завтра.

Наши попытки увидеть рыб в пору спаривания дали еще меньше результатов. Наиболее беззастенчива в этом отношении кефаль. Она празднует свадьбы в сентябре в теплых прибрежных водах Средиземноморья. Самки важно прогуливаются вверх и вниз, в то время как возбужденные самцы мечутся около и трутся о своих подруг. В брачную пору даже высокомерные морские караси забывают о своем пристрастии к гордому одиночеству и собираются в огромные косяки, прижавшись так плотно друг к другу, что едва могут плыть. И тем не менее все они непрерывно перемещаются в этом любовном рое.

Рыбы по-разному проявляют свое любопытство. Часто мы, плывя под водой, круто оборачиваемся и видим носы многочисленных подводных обитателей, следующих за нами с жадным интересом. Синагриды ограничиваются одним презрительным взглядом. Морской окунь решительно подплывает вплотную, изучает нас и. уплывает.. Ставриды изображают полное безразличие, однако придвигаются поближе, чтобы удовлетворить свое любопытство.

Не так ведут себя merou. Все морские судаки – это школьники морей, они страшно интересуются нашими особами. Merou подходит и рассматривает нас большими трогательными глазами, преисполненными недоумения. Merou весит до ста фунтов. Нам удавалось самим поражать острогой merou весом в пятьдесят пять фунтов, а видели мы экземпляры еще вдвое больше. Эта рыба – родственница тропического полиприона, достигающего пятисот фунтов. Обитает merou вблизи берега, в беспокойной мутной воде, на глубине тридцати футов, и теснится всегда возле убежищ в скалах, которые защищает с таким упорством. Некоторые из них забираются выше, селясь на глубине десяти футов. Недоверчивые индивидуалисты, они редко выходят наружу, весьма чутки к опасности и доживают до глубокой старости, осторожно выглядывая из дверей своей обители.

Вместе с тем это самые любопытные обитатели моря, каких мы только встречали. В краю непуганых рыб merou покидают свои убежища и приплывают. издалека поглядеть на нас. Они заходят снизу и с ханжеским видом уставляются нам прямо в лицо – этакие ангелочки со своими крыльями-плавниками. В ответ на наше движение они отскакивают в сторону и снова занимают удобную для наблюдения позицию. Уйдя, наконец, домой, они продолжают следить за нами из "дверей" и "окон".

Часто вокруг merou толпятся маленькие темные строматеусы с большими хвостами, сквозь которые merou смотрят на нас, словно женщины сквозь вуаль. Мы делаем рывок, и строматеусы рассыпаются, a merou исчезают. На глубине ста футов рыбы, очевидно, не связывают нас с надводным миром. В унылом голубом полумраке подводных джунглей вас принимают как своего, и здешние жители относятся к старинному животному, непрерывно пускающему пузыри, скорее с любопытством, нежели со страхом.

Merou пожирает все, что только попадется в его здоровенную разинутую пасть. Осьминог – давай осьминога, причем вместе с камнями, за которые тот цепляется; туда же отправляется каракатица вместе со своим щитком, колючий морской паук, омары, рыбы – все это целиком. Если merou случайно заглатывает рыболовный крючок, он обычно рвет лесу. Один из добытых Дюма merou хранил в желудке два крючка, которые от времени совсем обросли слизью. Merou успешно может потягаться с хамелеоном. Обычно рыбы эти красно-бурого цвета, но они умеют маскироваться под мрамор и покрываться темными полосами. Как-то раз мы увидели совсем белого merou, лежащего плашмя на песке. Мы решили, что это цвет смерти и разложения, но нет, призрак вздрогнул, стал вдруг бурым и удрал.

Однажды мы проплывали над большой расщелиной на глубине четырнадцати саженей. Внезапно наше внимание привлек вид стайки молодых merou, фунтов в двадцать-тридцать весом; мы остановились и повисли в воде на одном месте. Они подплыли прямо к нам, потом перевернулись и скользнули вниз – совсем как ребятишки, катающиеся с горки. В глубине с десяток более крупных родичей озабоченно совершали какойто маневр. Один из них вдруг стал белым. Остальные проследовали мимо него совсем вплотную; один остановился возле альбиноса и сам тут же побелел. Затем они потерлись друг о друга; возможно, происходило спаривание. Мы не сводили глаз с непостижимого видения. Что означал весь этот церемониал среди теряющихся в тумане скал? Это было не менее удивительное зрелище, чем то, которое наблюдал маленький Тумай, увидевший танцующих слонов.

Merou уже давно занимают особое место в наших подводных наблюдениях, на правах старых добрых знакомых. Мы уверены, что могли бы приручить какого-нибудь merou, используя его любопытную натуру.



Смотрите также:
01. Глава первая
02. Глава вторая
03. Глава третья
04. Глава четвертая
05. Глава пятая
06. Глава шестая
07. Глава седьмая
08. Глава восьмая
09. Глава девятая
10. Глава десятая
11. Глава одиннадцатая
12. Глава двенадцатая
14. Глава четырнадцатая
15. ЭПИЛОГ
16. ПРИЛОЖЕНИЕ
17. ПОСЛЕСЛОВИЕ
18. Примечания

Назад | Начало | Наверх
 
daff
© 2009, Studio Daff
Дайвинг в Хургаде. © 2010 hurghada-diving.ru. 13. Глава тринадцатая
+20 127 358 4107 Дмитрий (Хургада)